История «Посредника»

История издательства «Посредник»

Переработанный отрывок из книги Президента АНО «ПосредникЪ 2.0» Валерия Чумакова “Иван Дмитриевич Сытин: Хранитель печати”

 

Между небом и землей

происхождение Посредника, две версии

Иван Дмитриевич Сытин, 1916 год

Иван Дмитриевич Сытин, 1916 год

Такое чувство хорошо знакомо многим бизнесменам. Дело движется хорошо, проблемы решаются, команда единомышленников готова порвать любого, кто встанет на пути их капитана, деньги идут, власти проявляют лояльность, везде все схвачено, а удовлетворенности в душе нет. А это значит, что главной целью, может и не вполне осознанной или совершенно неосознанной, было что-то другое. Значит, бизнес начал уходить в какое-то другое направление, не неправильное, а именно другое. Оно, может, и не плохое, это направление, но ни то, какое нужно. Пусть немного, но не то. Многие ощущают это, понимают, но заставляют себя поверить, что это не так, и душевная неуспокоенность есть, не что иное, как обычная хандра или жажда заработать еще больше денег, влияния и тому прочего. Часто в качестве выхода применяется обыкновенный русский запой. Или загул, что далеко не то же. Иногда тоска давится еще более усиленной, до нескольких суток без сна, нескольких лет без отдыха, и нескольких инсультов, б

еспрерывной и бессменной работой. Иногда хозяева просто бросают свой цветущий бизнес и ударяются во что-то совершенно другое: религию, театр, бродяжничество. Иногда это помогает.

Сын сельского писаря, с трехклассным образованием, выбившийся в московские купцы, издатель Иван Дмитриевич Сытин любил свое дело, и бросать его не желал. Встревоженное и буйное сознание выбрасывало проекты один за другим. Что-то выстреливало, что-то — нет, фирма упорно двигалась вперед, принося солидные доходы своим отцам основателям. Но все это было мелко. В начале 1880-х у него уже были миллионные тиражи, целый пул своих, и неплохих, писателей, собственный дом в Москве, две лавки. Дети сыты и накормлены, рабочие довольны, целая армия офеней (сетевых распространителей) распространяла все, что печатал Иван Дмитриевич, и все это было очень мелко. Сытин понимал, что заработать он может только на том, что знал хорошо, а хорошо он знал крестьянскую психологию. Но, заработав даже сотню миллионов рублей на дешевой крестьянской литературе, по полторы копейки, в лучшем случае — по двугривенному за книжку он все равно останется для «культурных» всего лишь случайно разбогатевшим крестьянином, хамом (пусть и в максимально положительном смысле). А среди крестьян он своим не был никогда. Даже в детстве, когда этого очень хотелось, крестьянские дети над ним смеялись, называя «писаренком» и воспринимая как «барчука» с приставкой «недо-». Недо- – это всегда обидно. Это значит, что ты не можешь занять ступеньку, которую обязан занять. Значит, ты слаб, значит, ты — лузер, неудачник. А неудачником можно быть, даже став миллионером. Тут дело не в деньгах. Ведь даже процент самоубийц выше в наиболее обеспеченных группах. И это естественно: тот, кто ни к чему не стремился и ничего не делал, не может и жалеть о потраченных усилиях.

В такой ситуации важно постараться очень четко к себе прислушаться. Засекать каждое душевное движение, следить за ее малейшими шелохновениями. И тогда только она сможет вывести человека к тому, что и правда является заветной целью. И Сытин чувствовал ее колебания. Он понимал, что просто задохнется, если не вольется в круги «культурных» людей. Которых просто боготворил. И он понимал, что задача эта, при его трехклассном образовании и при крестьянском рынке, королем которого он и мог только быть, совершенно невыполнима. Печатать же для крестьян «большую литературу» было нереально. Стандартный гонорара для известного писателя тогда составлял 200 рублей за лист, то есть, за книжечку в 32 страницы. Для того чтобы окупить такую сумму, издавая книжку в крестьянском варианте (по 95 копеек за сотню листов) стандартным тиражом 5000 экземпляров требовалось минимум 70 переизданий. Другими словами, такая «листовка» могла «выйти в ноль» лишь через 70 лет. Так же, как нереально было вытянуть из крестьянского кармана за книжку хоть и известного автора больше 20 копеек.

Владимир Григорьевич Чертков, портрет кисти Репина

Владимир Григорьевич Чертков, портрет кисти Репина

Даже когда в декабре 1883 года Ивану Дмитриевичу удалось за 2300 рублей купить у Антона Павловича Чехова право на издание книжки его повестей и рассказов, это ни на йоту не приблизило его к заветному кругу. Он тогда так и остался для великого писателя не более чем денежным мешком, готовым поделиться частью своего содержимого за право попользоваться частью таланта, обменять конечный капитал на бесконечное творчество.

Сейчас уже просто невозможно сказать, затрепетало ли сердце Ивана Дмитриевича, когда в ноябре 1884 года в его лавку зашел молодой человек в дохе по моде и в высокой бобровой шапке. Горделивая осанка и строгое поведение выдавали в нем аристократическую кровь. Человек огляделся, пытаясь понять, кто тут главный, верно определил хозяина, подошел к нему и четко, словно рапортуя, представился:

-Здравствуйте. Меня к вам направил господин Маракуев. Моя фамилия Чертков.

Сегодня мало кто знает, кто такой был Владимир Григорьевич Чертков. И не только сегодня, тогда, в начале 1880-х годов, его тоже мало кто знал. Владимир Маракуев, крестьянский издатель-просветитель, по крайней мере, в области Никольского рынка, центральной московской книготорговой площадки, был куда более известен. Между тем, в наши времена о Маракуеве даже во всезнающей Википедии ничего не написано, а вот Черткову посвящена довольно объемная статья. В которой можно прочитать, что лидер толстовства Владимир Чертков родился в богатой аристократической семье в 1854 году. Что, получив прекрасное образование, он, как и положено настоящему дворянину, 8 лет верой и правдой отслужил в конногвардейском полку, а, уйдя в отставку, поселился в родительском поместье Лизиновке, близ Россоши. Что в 1883 году Владимир познакомился с графом Львом Толстым и стал одним из ближайших его друзей и вернейших сподвижников. Сам писатель написал о нем: «Бог дал мне высшее счастье. Он дал мне такого друга как Чертков».

Однако, Сытин, при его стремлении войти в как можно более высокие литературные круги, Черткова как раз знал. Но, не в этом дело. Молодой человек продолжал:

-Я бы хотел, чтобы вы для народа издали вот эти книги.

После чего он вынул из кармана и протянул издателю три тоненькие брошюрки, изданные Петербургским комитетом грамотности, и одну рукопись. Книжками были повести Толстого «Чем люди живы», «Кавказский пленник» и «Бог правду видит, да не сразу скажет», а рукописью – «Христос в гостях у мужика» Лескова.

Потом Сытин назвал этот день одним из самых счастливых дней жизни. С подачи Черткова бизнес начал выворачивать на тот самый верный маршрут, на котором все должно было войти в совершенную гармонию — и деньги, и слава, и положение в обществе, и душевное удовлетворение.

Иван Дмитриевич ощутил это сразу. Даже забыв усадить дорогого гостя за стол, он прямо так, стоя за прилавком, выслушал его полупросьбы – полутребования. Первый договор был заключен именно устно и не скреплен никакой бумагой. По нему Сытин должен был отпечатать книги большими тиражами и через сеть своих офеней бесплатно распространить среди крестьян. Расходы на печать из расчета 65 копеек за сотню экземпляров Чертков обязался оплатить из своего кармана. Так же Чертков брал на себя заботы по редакции, корректуре и художественному оформлению изданий.

Так описывал начало своего «благого дела» сам Сытин. Хотя вполне возможно, и даже — скорее всего, все начиналось несколько иначе. И идею печатать бесплатные книжки Черткову подсказал именно Иван Дмитриевич. Во всяком случае, так получается, если изучать историю по другим источникам.

Сама идея издания дешевой, а в идеале — и вовсе бесплатной литературы для народа, принадлежала, разумеется, Льву Николаевичу. Великий писатель как мало кто другой понимал, насколько важно дать крестьянам в руки хорошую книгу. Не бульварное чтиво, не кашку для расслабления мозгов, но литературу, которая заставляла бы читателя думать, рассуждать и учится мыслить и действовать самостоятельно. В одном из своих разговоров с коллегой — писателем Григорием ДанилевскимТолстой говорил: «Более тридцати лет  назад  -  когда  некоторые  из  теперешних писателей,  в  том  числе  и  я,  начинали  только  работать в русском государстве,  грамотных  считалось  десятками  тысяч;  теперь,   после размножения  сельских  и  городских  школ,  они,  по всей вероятности, считаются миллионами.  И эти миллионы русских  грамотных  стоят  перед нами, как голодные галчата с раскрытыми ртами, и говорят нам: “Господа родные писатели,  бросьте нам в эти рты достойной вас и нас умственной пищи:  пишите для нас,  жаждущих живого литературного слова,  избавьте нас от всех тех лубочных  Еруслан  Лазаревичей,  Милордов,  Георгов  и прочей  рыночной  пищи.  Простой  и  честный русский народ стоит того, чтобы мы ответили на призыв его доброй и правдивой  души.  Я  об  этом много думал и решился,  по мере сил,  попытаться на этом поприще». Сначала писатель сам, при поддержке друзей, размножать свои книги на гектографе, однако вскоре понял, что дело это малоперспективное. Также не пошло дело с печатью членами кружка толстовцев собственного издания. В начале 1884 года писатель прочитал книжку Христины Алчевской, называвшуюся просто и незамысловато – «Что читать народу». Идеи известной просветительницы оказались чрезвычайно близки страстному народнику Толстому. Уже 14 февраля он писал Черткову: «увлекаюсь все больше и больше мыслью издания книг для образования русских людей. Я избегаю слова для народа, потому что сущность мысли в том, чтобы не было деления народа и не народа». С идеей об издательстве дешевых книжек писатель обратился к своему старому знакомому издателю Маракуеву. Но, дальше плодотворной идеи дело тогда не пошло. Не пошло оно и у Черткова, попытавшегося вместе со своим другом, тоже толстовцем  Павлом Бирюковым издавать специальный журнал для «полуграмотного народа». Предполагалось, что в журнале будут печататься небольшие рассказы, а сам он будет представлять цельный продукт, годный как для подписки, так и для розничной продажи. Друзья даже уговорили известного мецената-золотопромышленника Константина Серебрякова финансировать издание, однако их вовремя остановила здравая критика художника Ивана Крамского. Живописца попросили дать совет по поводу оформления издания. Ознакомившись с концепцией, он неожиданно обрушился на весь проект в целом. «Народ наш, – писал он Черткову, – еще, по крайней мере, целое столетие, подписываться не будет. – Стало быть, ему нужно дать хорошее вместо лубочного даром (для Вас без барыша, с убытком) и за деньги, для народа равные тем, которые народ платит на ярмарках … Издание же срочное и непериодическое имеет, быть может, резон, и тут те же самые препятствия, т. е. вы истратите страшно много денег в один год, так много, что никакое состояние не выдержит, и ничего не воротите».

В середине ноября в Москве состоялся съезд несбывшихся надежд, в котором приняли участие три человека: граф Толстой, помещик Чертков и отставной морской офицер Бирюков. Решено было попытаться первым делом выпустить по цене лубочных изданий произведения лучших картин отечественных и иностранных художников с содержательными подписями и объяснениями. Наводку на Сытина дал, как уже говорилось, Маракуев. Отобрав несколько картин, Чертков отправился на Пятницкую, где и встретился впервые с крестьянским издателем. А уже вскоре он написал своему патрону, что Сытин заявил, что чем печатать картины с непомерно большими подписями, так уж лучше выпускать маленькие хорошо иллюстрированные книжки. «Сытин просит не только содержания для картинок … а также и для книжек»

Рукописи четырех книг Сытин получил к февралю и сразу передал их в цензорный комитет, который должен был дать разрешение на издание. К тому времени затеянное Чертковым издательство уже получило свое название. Придумал его сам Сытин.

-Владимир Георгиевич, – предложил он при одной из первых встреч, – давайте компанию вашу назовем «Посредник»? Мы же с вами тут посредники между народом и культурой. Писатели пишут, народ — читает, а без нас им друг друга никак не найти. Мало ж написать, надо собрать, обработать, напечатать, распространить. Вот не было б нас, кто б тогда это делал? Написал, положим, тот же Лев Николаевич роман, ну в скольких экземплярах он бы его написал? Ну, в двух — трех. Нанял бы писарей, сделали бы сто книжек. И каждая — рублей по сорок, писарев труд ведь не дешев. Ну, и кто бы это все прочитал? Домашние, друзья, вот и все. А мы же сразу можем сделать тыщу книжек, да всяку — по две копейки. И все прочтут. Стало быть, мы с вами — посредники в культуре продвижения масс.

Чертков как раз тоже думал над тем, как назвать издательство. Мысль Сытина показалась ему вполне здравой, и он донес ее до своего гениального друга. После высокого утверждения компания Черткова официально стало именоваться «Посредник». По правилам грамматики того времени – с «ять» на конце – «ПосредникЪ».

 

Книжки-малышки

знакомство с Толстым, издательская политика

В редакцию входило, не считая Толстого, всего три человека — сам Чертков, как главный редактор и генеральный директор, и два его зама, Павел Бирюков и Иван Горбунов-Посадов. Главный офис у друзей находился по месту обитания Черткова — в Санкт-Петербурге. К организации бизнеса трое подошли весьма легкомысленно. Из всех бумаг, которые хоть как-то определяли бы стратегию развития до нас дошел только общий, составленный коллективно, тематический план:

«Отдел общедоступных изданий

Очерки, рассказы,    повести,    романы.     Сказки.     Сборники стихотворений.  Песенники.  Произведения для народного театра.  Книжки для детей младшего возраста.  Жития  и  поучения  святых.  Религиозные вопросы.   Жизнь   и   учение   мудрецов.   Исторические   рассказы  и жизнеописания.  Описание  разных  земель  и  народов.  Природоведение. Гигиена,  лечение  и  уход за больными.  Половой вопрос.  О пьянстве и курении.  Очерки по искусству.  Экономические и общественные  вопросы. Вегетарианство.

Деревенское хозяйство

и крестьянская жизнь

Крестьянская жизнь  и  ее улучшение.  Полеводство,  садоводство и огородничество,    скотоводство,    птицеводство    и    скотолечение. Травосеяние.  Пчеловодство.  Производство, промыслы и ремесла. Лечение болезней, распространенных в деревнях, и сбережение здоровья.

Взаимная помощь

Книги по  устройству  потребительских  обществ,  производительных артелей,  кредитных товариществ, сельскохозяйственных обществ, общин и вообще разных видов коопераций»

Чертков и Лев Толстой
Чертков и Лев Толстой

И так далее, и тому подобное. Экономический вопрос был проработан вообще из рук вон плохо. Необходимого капитала ни у кого из троих друзей не было. Главный расчет был на помощь Серебрякова, и тот помогал, чем мог. По крайней мере, первые книги были выпущены в основном на его деньги.

Первое цензорское разрешение было получено 25 февраля на толстовскую «Бог правду видит». Получить его было не просто, цензорные органы тогда относились к творчеству Толстого с большим предубеждением. А тут, во-первых, в названии фигурирует Бог, во-вторых — книжка по всему предназначена для крестьянства, самого многочисленного, а, следовательно — и самого опасного слоя общества. Однако Сытин, когда этого требовало дело, умел быть в меру щедрым и знал, с какого входа надо заходить. Именно в 1884 году находившееся в ведении Министерства внутренних дел Главное управление по делам печати, занимавшееся цензурированием новых изданий, рассвирепствовалось. Была даже проведена «чистка библиотек», во время которой из этих общедоступных учреждений изъяли 133 наименования отдельных книг, ранее к печати и распространению допущенных, но теперь признанных нежелательными. Как и было положено в таких случаях, по одному экземпляру изъятых книг сдали в специальную «Библиотеку неповременных изданий, уничтоженных по суду», остальные же предавали огню. Иногда публично, чаще — тайно.

Но Сытину всеми правдами и неправдами удалось свои книжки протолкнуть. Причем, учитывая сложные отношения официальных и церковных властей с творчеством Льва Николаевича, удалось это сделать довольно быстро. Уже на следующий день после первого разрешения Сытин писал Черткову: «Мне приятно эти книжки все выпустить в огромном количестве. Покупатели … с нетерпением ждут. Я при посылках товара приписываю в счетах, что очень скоро выйдут такие-то книжки, и имею громадные заказы от многих книгопродавцев». А 14 марта он уведомил заказчика, что через три дня вышлет ему сигнальные экземпляры всех четырех книг.

Выполнить обещанное в срок Сытин не успел. Неприятность пришла с неожиданной стороны: приняв текст, цензура вдруг придралась к оформлению. Чертков с друзьями хотели придать своим книжкам особые черты, которые отличали бы их от прочей литературы. Такими чертами, по и их планам, должна была быть красная рамка, девиз «Не в силе Бог, а в правде» и белый крест, символизировавший христианскую направленность издательства. Вот эти-то девиз и крест долгое время не давали цензорам покоя. Но Сытину удалось преодолеть и этот порог, о чем он аккуратно отписал в Питер: « … много мучений, но все, слава богу, кончилось с успехом. Только сегодня мне разрешено цензурою напечатать на обложках крест и пословицу. Сегодня печатаю, завтра пошлю Вам по 150 экз.»

В апреле вышла рекламная листовка «Посредника», в которой «господам читателям» сообщалось, что скоро издательство выпустит в свет предельно дешевые и хорошие книжки. В сытинские лавки первая партия поступила 22-го апреля. Там для них было выделено специальное отделение. А тремя днями спустя «Посредник» открыл в Петербурге собственные склад и контору.

Однако затея с бесплатными книжками провалилась. Чертков не смог организовать массового меценатства, и проект оказался на грани финансового краха. Сытин, в отличие от своих компаньонов смотрел на жизнь трезво и с самого начала понимал, что при таком подходе издательство долго не протянет. А оно было ему ох как нужно.

Друзья-издатели часто спрашивали, зачем он полез в такое коммерчески явно невыгодное дело. Ведь даже «народник» Маракуев «подписываться» не стал, хотя и мог бы. А «капиталист» Сытин взялся.

-А пускай обычное мое издательство будет делом, коммерческим предприятием, – отвечал он, – а “Посредник” – как бы молитвой, это для души.

Но это было лишь частью правды. В воспоминаниях он уже более откровенно объяснил, что в таком предприятии видел громадную перспективу «сближение народной издательской фирмы с интеллигенцией». Такую дальнюю цель издателя сразу разглядел Толстой. После того, как Сытин взялся помогать в деле издания его книжек, великий писатель начал частенько захаживать в его лавку. Сам издатель так описывал его визиты:

«Любил он ходить ко мне в лавку, особенно осенью, когда начинался “слет  грачей”, как мы называли офеней, которые с первопутком трогались в путь  на зимний промысел – торговлю книгами и иконами. В это время в лавке  часто собиралось их до 50 человек сразу. Офени сами отбирали себе книги  и картины. Целый день шла работа, слышались шутки, анекдоты. В это  время любил заходить в лавку Л. Н. Толстой и часто подолгу беседовал с  мужиками. Он ходил в русской одежде, и офени часто не знали, кто ведет  с ними беседу. Льва Николаевича всегда дружески встречал наш кассир Павлыч, большой балагур.

-Здравствуйте, батюшка Лев Николаевич,- встречал он великого  писателя.- А сегодня у нас, касатик, грачи прилетели. Ишь, в лавке какую  шумиху несут. Уж очень шумливый народ-то. Иван Дмитриевич им языки-то размочил – хлебнули, теперь до вечера будут галдеть, а к вечеру, батюшка, в баню будут проситься. И водим, касатик, водим.

Лев Николаевич смеется, отходит к прилавку, в толпу:

-Здравствуйте. Ну, как торгуете?

-Ничего, торгуем помаленьку. А тебе, что же, поучиться хочется? Стар, брат, опоздал, раньше бы приходил.

Павлыч суетится, видит, что они дерзят Толстому, как простому мужику.

-Вы, ребята, понимаете, с кем говорите? Это ведь сам Лев Николаевич Толстой.

-Так зачем же он оделся по-мужицки? Иль барское надоело. Дал бы нам, мы бы доносили.

Искренне, от души смеется Лев Николаевич.

-Ну, Лев Николаевич, побеседуй с нами. Мы, брат, работники, труженики. Мучаемся, таскаем вот сытинский товар всю зиму, а толку мало:  грамотеев-то в деревне нет. Картинки еще покупают, а вот насчет книг плохо.

Лев Николаевич интересуется, как идут книги под девизом “Не в силе Бог, а в правде”.

-По новости плохо. Таскаешь их в каждый дом. За зиму даже  надоест. Спрашивают везде все пострашнее да почуднее. А тут все жалостливые да милостивые. В деревне и без того оголтелая скучища. Только  и ждут, как наш брат, балагур, придет, всю деревню взбаламутит. Только  и выезжаем на чертяке. Вот какого изобразил Стрельцов: зеленого и красного! Целую дюжину чертяк! На весь вечер беседы хватит. Старухи каются, под образа вешают, молятся и на чертяку косятся. Кому не надо,  и то продадим. Пишите-ка, Лев Николаевич, книжечки пострашнее. Ваши  берут, кто поумнее: попы, писаря, мещане на базаре, В деревне разве  только большому грамотею всучишь.

-А где вы торгуете? – интересуется Лев Николаевич.

-Мы-то? Везде. По всей матушке России. Я Калужскую, он Курскую, этот Орловскую, Смоленскую, Тверскую колесит. Где кто привык. По знакомым местам, деревням и ярмаркам ездим.

Много раз так, беседовал Лев Николаевич с офенями».

Большего пиетета, чем тот, что испытывал Иван Сытин при встречах и при общении с Толстым и представить себе сложно. А вот граф всегда воспринимал Сытина не более чем книжным купцом. И в ответ на письма Черткова, который не уставал твердить  о щедрости и самоотверженности печатника, занятого «почти исключительно нашими изданиями» объяснял, что для Сытина «Посредник» не менее, а то и более важен, чем Сытин для «Посредника». Что именно «Посредник» поднимает престиж сытинской компании на все новые высоты.

Иван Иванович Горбунов-Посадов

Иван Иванович Горбунов-Посадов

Так оно и было. И Сытин всегда признавал, что если бы не «Посредник», он бы вряд ли смог не то, что подружиться, а и вообще просто сойтись с такими писателями, как Лесков, Андреев, Чехов, Горький и так далее. Поэтому дальновидный бизнесмен всячески пытался «подправить» неудачную политику Черткова, дабы тот мог оставаться «на плаву». Уже в начале проекта именно он предложил отказаться от бесплатного распространения и построить финансовые отношения по другому принципу. Себестоимость печати сотни листов составляла 65 копеек. Сытин продавал их Черткову по 80 копеек, оставляя себе в качестве вознаграждения 15 копеек, что было более чем демократично. Чертков же должен был продавать их офеням по 95 копеек. Стандартный гонорар авторам назначался в размере 12 рублей 50 копеек за лист и мог быть увеличен, в случае большого писателя, предоставлявшего новое, еще нигде не опубликованное произведение, до 50 рублей. При этом многие писатели, в качестве благотворительного акта, соглашались отдавать свои уже где-то напечатанные рассказы, повести и романы бесплатно. Планировалось, что доходы от безгонорарных книжек должны были компенсировать авторские вознаграждения за прочие издания. Для того чтобы оправдать низкий уровень гонорара, издатель не претендовал на переуступку авторских прав, то есть, продавая свой материал «Посреднику» автор оставлял за собой право продать его еще кому-нибудь. Чертков согласился на такую схему и дела издательства сразу пошли лучше. В письме писателю Короленко Владимир Георгиевич так описывал изменение финансовой политики: «Первоначально «Посредник» затрачивал на свое дело значительные материальные средства, в настоящее время все существенные расходы закрываются фирмою Сытина, который хотя, вопреки установившемуся в обществе убеждению, вовсе и не наживается от этих изданий (за всеми деталями которых мы сохраняем полный и безусловный контроль), однако окупает с некоторою незначительной и вполне законною прибылью свои расходы и труды по этому делу».

Если не брать в расчет финансы, то можно сказать, что запуск проекта прошел на редкость удачно. Чертков в своих письмах вовсю хвастал, что книжки со склада разлетаются как горячие пирожки, что офени берут их огромными партиями и что спрос сильно превышает предложение. Сытин закупил новое оборудование, работавшее исключительно на нужды «Посредника». Понимая, что Чертков вынужден будет многократно переиздавать свои книжки, он приобрел специальную машину для изготовления гальванопластических копий текстов и иллюстраций. Такие копии легко было хранить и использовать для дополнительной печати. Куратору проекта, графу Толстому, печатник гордо рапортовал:

«Честь имею  уведомить,  Лев  Николаевич!

Послано  мною Вам 1000 обложек,  два сорта по 500, “Упустишь огонь” и “Где любовь, там и Бог” по  25  экз.  Совихина  “Дед  Софрон”  почтою в Тулу,  а на станцию не принимают,  кроме простых писем,  ничего.  Картины Репина “Страдание и Искушение”  скоро  будут готовы,  немедленно по исполнении пришлю Вам. Сегодня граф Сологуб приносил картину “Спесь” показать и через два дня принесет  для  печати,  вероятно,  Вы  ее  изволите  знать.  Картину с “Нагорною проповедью” еще не разрешили,  но, вероятно, разрешат. Книга “Амур” комитета грамотности скоро выйдет, я тоже немедленно Вам пошлю. Ваши  новые  книжки  очень  всем   нравятся   и   раскупают   большими количествами.  У  меня  есть  на  ремесленной выставке в Москве стол с моими изданиями,  где идет  продажа  по  мелочи,  а  Ваши  книжки  все продаются  очень успешно.  Каждый подошедший не уйдет не купивши,  они разложены в большом количестве и продаются  на  три  копейки  две,  по дешевизне  и  изящном виде привлекают покупателя.  Купивши и прочитав, приходят нарочно второй раз  на  выставку,  требуя  еще  других  таких рассказов, и приводят с собой знакомых. Кто купит одну или две книжки, после непременно придет,  требуя еще таких, и купит все сколько есть с рамочкой,  тем  более  что мы всем говорим,  что будет еще много таких рассказов;  очень много покупательниц-женщин с детьми. Выставка вообще посещается хорошо. В праздники много простого народа и больше продажи. Спешим окончить картины, чтобы успеть там ими торговать, цена им будет по 5 коп., и постараемся сделать точную копию с оригинала в 10 красок. Скоро собираемся на ярмарку в Нижний и приготовим каталог книг Ваших и отдельно  комитета  грамотности,  которые  будем раздавать даром через разносчиков,  позволите ли Вы?  Благоволите  уведомить,  тогда  больше будет  известно  и больше продадим,  привлечет чрез это и превосходное содержание; тем более что купцы стоят в номерах по нескольку человек в одном  номере  и купивши один приведет с собой товарищей.  Благоволите написать свое согласие на каталог,  который пришлю Вам для  просмотра.

Желаю Вам доброго здоровья.

Ваш преданный слуга

4 июня 1885 г.»

В декабре Чертков рассказывал графу, что в день в контору Сытина приходит до 40 денежных переводов «от совсем простых и полуграмотных людей. Они не в состоянии назвать заглавие книги и пишут примерно так: «Книга про то, как в мастерской сапожника жил ангел»». Сам граф в своем кабинете, прямо над рабочим столом устроил специальную полочку для книг «Посредника». Сам проект Лев Николаевич уважительно называл «Чертковско-Сытинским делом». Известные авторы, и правда, начали считать долгом чести опубликовать что-нибудь из своих трудов в быстро набиравшем популярность издательстве. Всеволод Гаршин специально для него написал два новых рассказа – «Сказание о гордом Аггее» и «Сигнал» и переработал два старых – «Медведя» и «Четыре дня на поле сражения». Александр Эртельнаписал для «Посредника» рассказ «Жадный мужик», а Николай Лесков – «Фигурки», «Прекрасную Азу» и «Пустопляса». Бесплатно передали «Посреднику» свои произведения Антон Чехов, Глеб Успенский, Владимир Короленко, Константин Станюкевич. Помочь в благом деле за честь считали и предприниматели. Сытинский поставщик бумаги, узнав, что Иван Дмитриевич покупает ее для «Посредника» моментально сбросил цену на 1,5 копейки за пуд, что в целом сэкономило для проекта многие тысячи рублей.

На волне стремительного восхождения «Посредника» Сытин попытался самостоятельно повторить его успех. Иван Дмитриевич разработал собственную серию духовно-просветительских книжек. Серия, как и «Посредник», была оформлена в едином стиле и снабжена девизом «Во свете твоем узрим свет». В каждой листовке печаталась проповедь на тему какого-нибудь сюжета из Библии. Однако серия, легко пройдя цензуру и получив разрешение, с блеском и очень быстро провалилась. Книжные проповеди большей частью народу были малопонятны и не всегда вразумительны.

Обложка ПосредникаНо сказать, что в жизни издательства не было трудностей, было бы в корне неверно. Первый кризис ударил по «Посреднику» уже осенью 1885 года. К тому времени ситуация вокруг него успокоилась, головокружение от успехов прекратилось и обнаружились первые трудности. Популярность издания пошла на спад, а вместе с ней начали падать и заказы. Оказалось, что Чертков несколько не попал в свою целевую аудиторию — в крестьянство и городскую бедноту. Сытин заметил интересную закономерность: в его лавке книжки «Посредника» покупали в основном далеко не бедные дамы. Брали их помногу, стопками по 10-15 штук. Мужчины же из «приличных» брали книжки редко, а беднота вообще почти не брала, предпочитая им все того же старого «Бову». Дотошный издатель решился на маленькое социологическое исследование и поручил приказчикам осторожно расспросить покупателей о том, почему они берут, либо наоборот не берут дешевую классику в красной рамке.

-Мы с мужем завтра в деревню едем, – отвечали дамы, – а там я школу устроила. 15 детей учатся. В подарок им, пусть читают.

-А что здесь читать? – отвечали мужчины, – Это уже давно написано, я это еще два года назад прочитал. Нового ничего нет.

-Что же, что дешево, – отвечала беднота, – дешево — да неинтересно. Мне б про убивство, да про колдовство, чтобы кровя стыли. А тут — сопли одни. Уснешь читаючи. Да и не так дешево.

И правда, как не старался Чертков, но сделать книжки «Посредника» сильно дешевле, чем лубочные никак не получалось. А у региональных контрагентов Сытина они продавались даже дороже. На провинциальных складах сотня лубочных листовок для офеней стоила от 1 рубля 30 копеек до 1 рубля 40 копеек, а за 100 листовок «Посредника» оптовики просили уже по рубль шестьдесят — рубль семьдесят. Причиной тому была низкая популярность «умных» книжек в деревне. Офени совершенно правильно говорили Толстому, что труды его покупает, в основном, деревенская интеллигенция — священники, учителя, сотрудники администрации. Чтобы компенсировать потери от низкого спроса купцы и увеличивали отпускные цены. Кроме того, к цене добавлялись еще и транспортные расходы, ведь если лубочную литературу часто печатали на месте, то «Посредника» везли обозом из Москвы.

О результатах исследования Иван Дмитриевич поспешил тут же доложить и Черткову, и Толстому. В результате политика издания была скорректирована, отпускная цена снижена на пять копеек за сотню, после чего ситуация стабилизировалась.

Несмотря на такое падение спроса, в целом продажи шли хорошо. Причем настолько, что грех было этим не воспользоваться. И в один из дней 1886 года Сытин обратился к Черткову с просьбой:

-Владимир Георгиевич, отец родной! Вот видит Бог, книжечками нашими так почитай себе в убыток торгую. По 85 копеек за сотню, так никто не продает, пойдите, посмотрите. Я вам скажу, вы по все Москве меньше чем по 90 копеек печатника и не найдете, а то и по рублю. Да и на то дрянь напечатают. Бумажку самую худенькую, картинки, добро, если одну в цвете сделают, и ту в две краски всего. Я ж вам и бумагу хорошую даю, и картинки две, спереди и сзади, и в красках. И машины я для вас купил, а они больших денег стоят. И ведь все на свой кошт, копеечки у вас не попросил. А у нас тиражи упали, а как еще упадут — что я с ними делать буду? А ведь у меня семья, дети, рабочих сотня и у них тоже семьи. На улицу их не выставишь, не по Божески будет. Да и потом, у меня компаньоны люди интереса, и во всем требуется известная цель, хотя не прочь и делать все доброе, но чтобы не мешало и другому. Тут все недоразумения нужно очень скоро устранять, а для того тоже капитал нужен.

-Позвольте, милейший Иван Дмитриевич, – озадачился таким вступлением Чертков, – это ж вы к чему ведете? Цену желаете добавить? Так вы ж знаете, я и сам еле концы свожу.

-Да не Боже ж мой, да что вы, Владимир Георгиевич, да разве ж я подошел бы к вам с такой просьбой! Да для меня «Посредник» – словно как родное дитя. Да я лучше дом свой заложу, чем копейку лишнюю с вас возьму. Я о другом совсем. Вы уж позвольте мне некоторые книжечки ваши, какие я выберу, а вы позволите, собственно издавать, под своей маркой, но с вашей обложечкой. Я их торговать буду и убыток покрою. И вам с того прок будет. Вы ж ни за печать, ни за авторов ничего платить не будете, а книжечками мы этими вся Россию вместе запрудим.

-Но, Иван Дмитриевич, как же это можно, ваши книжки под нашей обложкой делать. Все ж знают, что красная рамка, белый крест и девиз снизу это «Посредник», а тут будет стоять «Товарищество Сытина». Никак нельзя, сударь мой.

-Да что вы, Владимир Георгиевич, да нечто я не понимаю! Да не надо креста и девиза, красную рамочку на первую обложку, и всего делов. И больше ничего. А то, боюсь, по миру пойду. Не сдюжу. Тиражи большие, дохода нет совсем… Уж вы позвольте, сделайте милость, благое же дело вместе делаем. Кроме того, у вас, я знаю, в списочке есть книжки, какие вы печатать не беретесь, а книжечки хорошие, внимания достойные, вы знаете. Так вот, я бы мог их тоже так печатать. Вам польза для народа будет большая, а мне хоть малая, а выгода.

Нельзя сказать, чтобы Сытин так уж сильно кривил душей. Средства на организацию дела он и правда потратил огромные, а прибыль была невеликой, да и та поступала крайне нерегулярно. «Посредник» частенько задерживал платежи за бумагу, по гонорарам и так далее, покрывал же задержки Сытин. В декабре 1886 года, если верить архивам, на «Посреднике» перед Товариществом висел долг в 4450 рублей, а это было не маленькими деньгами. В середине года, и Чертков это прекрасно знал, судебные приставы чуть было не описали имущество Ивана Дмитриевича. Тогда помогла его великолепная репутация, позволившая в кратчайший срок получить необходимый кредит.

После недолгих уговоров Чертков дал свое согласие, и Сытин моментально наладил допечатку в новом формате наиболее успешных «посреднических» изданий. В коммерческом плане это было очень выгодно. Издатель не тратился ни на гонорары, ни на редактирование, ни на производство макета. Затраты на подготовку к печати, благодаря гальванопластическим копиям сводились к минимуму, а рядившаяся под «Посредника» обложка обеспечивала листовке хорошее продвижение.

Спустя год Сытин попытался развить успех и попросил у Черткова позволения печатать под обложкой в рамке детские книжки из своего собственного редакторского портфеля. Однако тут руководитель «Посредника» проявил принципиальность:

-Нет, Иван Дмитриевич, тут уж вы себе как хотите, но я вам не могу позволить накормить под своей маркой десятки тысяч лубочной дрянью. Увольте-с.

Пресс прессы

конфликт со славянофилами

Обложка ПосредникаВпрочем, красная рамка вскоре умерла сама по себе. И не она одна. Виною тому стал второй крупный кризис, пик которого пришелся на май 1888 года.

Начался же он двумя годами раньше. Виною ему стал все более усиливавшийся конфликт графа Толстого с церковью. Будучи куратором и идейным вдохновителем «Посредника», Лев Николаевич не упускал возможности продвинуть через него в народ свои опасные взгляды. Что-то цензуре удавалось отсеивать, но что-то проскакивало и через ее сети и это что-то часто не нравилось российской верхушке, и не только церковной, но и светской. Самого Сытина, никогда не баловавшегося игрой в политику, начали считать либералом и народником. Но для него это было закономерной платой за вхождение в круги «культурной интеллигенции», морально он был к этому готов.

В 1886 году в еженедельнике «Московские церковные ведомости» появилась статья, в которой автор призывал запретить «Посредник». Вскоре по церковным приходам была распространена брошюра, в которой книжки вредного издательства объявлялись орудием антихриста, а священнослужителям предписывалось всеми силами с ними бороться. Вскоре Сытина вызвал на ковер сам светский глава церкви, обер-прокурор Синода Победоносцев. Это была первая их очная встреча. Впоследствии Иван Дмитриевич часто рассказывал, как она происходила.

Для объяснения он явился в московский офис этого одного из самых влиятельных в России чиновников. Располагался он в доме синодального хора на Никитской улице. Пришедшему несколько раньше положенного времени Сытину пришлось подождать в приемной, пока обер-прокурор вернется со всенощной, которую служили специально для него.

Войдя в кабинет чиновника, Иван Дмитриевич представился:

-Ваше превосходительство приказали мне явиться. Моя фамилия  Сытин.

Константин Петрович Победоносцев
Константин Петрович Победоносцев

Сидевший за огромным столом бледный усатый Победоносцев через круглые очки внимательно оглядел вошедшего издателя:

- Сытин … Так это ты Сытин? Вот он какой Сытин … Скажи мне, Сытин, как это тебе позволили печатать в народном издании Льва Толстого и других еретиков нашей православной церкви?

- Ваше превосходительство, я ничего не печатаю без разрешений  нашей светской и духовной цензуры. Все, что напечатано, было разрешено  и одобрено цензурным комитетом.

-Знаю … Очень знаю нашу дуру-цензуру. Она сама не понимает, что  разрешает. А я тебе говорю: ты сам должен быть своим цензором. Мы тебе  эту пакость запретим. Прекрати сеять в народе эту толстовщину.

Сытин слушал молча. Победоносцев же встал и прошелся по кабинету.

-Я говорил по делу твоих изданий с Катковым. Он тебя вызовет и объяснится.

- Слушаю, ваше превосходительство.

На этих словах встреча была закончена.

Первый и один из главных политических российских журналистов Михаил Никифорович Катков был личностью заслуживающей того, чтобы сказать о нем несколько дополнительных слов. Ведь это именно он доказал, что даже в условиях монархии обычную газету можно сделать одним из мощнейших органов власти.

Сын мелкого чиновника, получившего за многолетнюю верную службу личное, не переходящее по наследству дворянство, он еще 1838 году с отличием окончил словесное отделение Московского университета. Тогда же в журнале «Московский наблюдатель» появилась первая его статья. Точнее, не совсем его, поскольку это был перевод статьи немецкого искусствоведа Генрих-Теодора Рётшера «О философской критике художественного произведения». Статья сопровождалась весьма удачным стихотворным переводом нескольких сцен из Шекспировской драмы «Ромео и Джульетта». Спустя год он переехал в северную столицу начал сотрудничать с самым авторитетным российским литературным журналом, – «Отечественными записками». Тут он первым делом принципиально расходится с ведущим критиком Виссарионом Белинскими ссорится с Михаилом Бакуниным. И не просто ссорится, а ссорится вдрызг. Дело дошло до вызова на дуэль. После долгих согласований, стреляться враги решили в пригородах Берлина. И неизвестно, как бы повернулась судьба России, если бы в дело не вмешался еще один деятель литературы — Павел Анненков. Всеми правдами и неправдами ему удалось добиться примирения, и дуэль не состоялась.

Катков же неожиданно оставил Питер и отправился в Европу, изучать философию в Берлинском университете. Вернувшись в Россию, он сошелся со славянофилами, а в 1845 году получил место адъюнкта, то есть — помощника профессора на кафедре философии Московского университета. Возможно, он так бы и остался философом, получил бы должность профессора, а может — и декана, но вскоре в учреждении были приняты новые правила, по которым философию могли преподавать только профессора богословия. Поэтому, в 1851 году он принял предложение занять место редактора созданной еще по именному указу императрицы Елизаветы Петровны в 1756 году университетской газеты «Московские ведомости». Параллельно Михаил Никифорович выполнял обязанности чиновника для особых поручений при Министерстве народного образования. В 1856 году он ушел из «Ведомостей» для того, чтобы возглавить вновь созданный журнал «Русский вестник». Довольно быстро ему удалось довести этот стартап до ранга одного из самых авторитетных журналов России.

До начала 1860-х годов Катков почти не касался политики. Он занимался философией, литературой театром и другой доли себе не желал. Но с воцарением Александра II в стране началась эпоха реформ, и Каткова как подменили. Друзья просто перестали его узнавать. Прежде задумчивый, молчаливый, погруженный в себя, предпочитавший больше слушать, чем говорить, он вдруг превратился гиперактивного и импульсивного почти оппозиционера. Его полные сарказма политические статьи жалили не хуже ос, и горе было тому, в кого упирался кончик его пера. Но теперь формат газеты стал для него тесен, ему требовался более оперативный общественный рупор. В 1863 году он вернулся в «Московские ведомости» в качестве редактора-арендатора». Несмотря на то, что газета его находилась, фактически, в оппозиции к правящему режиму, популярность ее, а с ней и тиражи постоянно росли. К окончанию царствования Александра II она стала одной из самых тиражных частных газет империи. «Московские ведомости» можно было найти везде, в любом трактире, на любом полустанке, она доходила до самых отдаленных уголков страны. В известной сказке Михаила Салтыкова-Щедрина «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил» генералы нашли «старый нумер “Московских ведомостей”» на необитаемом острове. После того, как в 1881 году, после гибели Александра II к власти приходит его сын Александр III, газета из оппозиционной стала проправительственной. Сам же Катков уже год спустя, не состоя на государственной службе, получил чин тайного советника, что по табели о рангах соответствовало званию генерал-лейтенанта. Он, в сущности, и стал Генерал-лейтенантом от прессы. Влияние газеты на политическую жизнь страны росло, и Катков почти физически ощущал силу, оказавшуюся в его руках. В своих статьях славянофил категорически требовал убрать с постов министров инородцев. В особенности доставалось двум тезкам – министру финансов Николаю Бунгеи министру иностранных дел Николаю Гирсу. Про последнего в своих статьях Катков писал, что при нем «русское Министерство иностранных дел» превратилось в «Министерство иностранных дел в России». Под давлением «Московских ведомостей» немец Бунге был заменен на русского Ивана Вышеградского. А вот с Гирсом этот фокус не прошел. Сам сильный политик и хороший дипломат он сумел настроить императора против выскочки-журналиста. После одной из особенно критических статей Александр III лично распорядился объявить газете «официальное предостережение». Этот была довольно серьезная мера, поскольку после третьего такого «предостережения» издание просто-напросто закрывалось.

В 1887 году, за несколько месяцев до смерти враги попытались еще больше очернить Каткова в глазах императора, приписав ему авторство антиправительственного письма президенту Палаты депутатов Франции Шарлю Флокэ. На его защиту встал Победоносцев, заявивший в письме императору, что прямолинейный Катков никогда не стал бы скрывать свои взгляды и совершать подлости исподтишка. По его мнению, и по мнению Каткова, настоящим автором был бывший посланник России в США Катакази. 30 июля император ответил на это письмо так: «Что Катакази скот, это я давно знал, но чтобы он был таким мошенником и плутом, я, признаюсь, не ожидал». Катков об этом уже не узнал. Он тихо скончался 20 июля в своем имении под Москвой. Александр III прислал его вдове телеграмму, перепечатанную многими газетами: «Вместе со всеми истинно русскими людьми глубоко скорблю о вашей и нашей утрате. Сильное слово покойного мужа вашего, одушевлённое горячею любовью к отечеству, возбуждало русское чувство и укрепляло здравую мысль в смутные времена. Россия не забудет его заслуги, и все соединяются в сами в единодушной молитве об упокоении души его».

Михаил Никифорович Катков (1818-1887)
Михаил Никифорович Катков

Сытин явился к Каткову уже на следующий день после выволочки у Победоносцева. Редактор «Московских ведомостей» принял издателя в своем рабочем кабинете. Не приглашая сесть, и не подавая руки, главный российский газетчик сразу, без всякого вступления, спросил:

-Послушайте, Сытин, что это вы обижаете нашего старика Победоносцева? Он мне говорил, что вы печатаете какие-то зловредные книги Толстого и тому подобное.

-Ваше превосходительство, я печатаю все то, что печатает и  Петербургский комитет грамотности. Bce, что печатается, разрешено цензурой.

-Но вы же знаете, что Толстой – атеист и что он вносит в народ  ересь. Комитет вам не указ: вы идете в народ, вы распространяете книги  через офеней – это большая разница. И имейте в виду, что этих покупателей мы у вас отстрижем.

-Ваше превосходительство, но офени торгуют не только  книжками Толстого. У них в коробах и молитвенники, и псалтыри, и Евангелие. А Толстого книжек у них совсем мало, да и крестьяне не берут их почти. А коли не будет офеней, то, согласитесь, ваше превосходительство, мужику негде будет  купить ни молитвенника, ни псалтыря. Не ехать же ему для этого в город? Да и в городе разве он знает, где купить и что купить?

Но Катков был непреклонен. Властным голосом он заявил, как отрезал:

-И не нужно мужику молитвенников. Все, что ему надо, он услышит  в церкви. А больше ему ничего и не требуется.

Катков исполнил свое обещание. Уже через шесть месяцев в стране был введен новый порядок, по которому все торговцы книгами обязаны были получить свидетельство о благонадежности и специальное разрешение на право торговли от губернской администрации. Для мелких торговцев это было если не совсем невозможно, то очень трудно. В результате численность офеней сократилась почти на порядок, а 90% провинциальных книжных торговцев вынуждены были сменить бизнес и перевести его в другое, политически менее уязвимое русло. Для того чтобы как-то помочь делу, а заодно — и своей фирме, Иван Дмитриевич помог основным своим покупателям, державшим собственную сеть мелких офеней, обзавестись в базовых провинциальных городах лавочками, ставшими официальными отделениями московской конторы, но это помогло не сильно: село практически лишилась основной массы книжных торговцев.

Да и то, что доходило до деревни, пробивалось в ней со все большим трудом. Компания против изданий «Посредника» привела к тому, что сбитые с толку крестьяне стали просто шарахаться от страшных книжек с красной каемкой и белым крестом. Офени перестали их брать, тиражи и заказы покатились вниз, и к маю 1888 года Чертков, по совету Сытина, отказался от традиционной рамки. Тогда же цензура запретила допечатку девяти из двенадцати наиболее популярных и ранее разрешенных к изданию произведений Толстого. Запрет этот огорчил не только Сытина с Чертковым, он сильно подорвал доверие к серии со стороны Льва Николаевича. Ему стало казаться, что Сытин чуть не нарочно саботирует его книжки, от которых «никакого доходу», одна головная боль. Тогда на защиту Ивана Дмитриевича встал Чертков. Он искренно посоветовал Толстому избегать «неприятностей с Сытиным, которого я люблю и содействием которого дорожу…», поскольку «в нем вся механическая сила нашего дела».

Толстому было на что обижаться. Выпуск книжек «Посредника» иногда растягивался на довольно приличный срок. В задержках Чертков обычно винил Сытина, который «… не особенно нуждаясь в таких маленьких книгах, страшно медлит их печатанием. Кроме того, у Сытина такой беспорядок, что некоторые рукописи совсем затериваются, и мне приходится возобновлять их по запасным экземплярам». Частично это и правда было так. Но больше виновато в проволочках было не столько «Т-во Сытин и Ко», сколько плохая административная организация «Посредника». Рукопись обычно поступала сначала к Толстому или Черткову. Первый жил в Ясной Поляне, второй — в Воронежской губернии, в имении своей матери на станции Россошь. Далее ее пересылали в Петербург, где Бирюков и Горбунов-Посадов ее редактировали и отдавали корректору. Переработанная и проверенная она отправлялась Черткову на окончательное визирование. Просмотрев результат, он отсылал ее сначала куратору в Ясную Поляну, а получив одобрение – в Москву Сытину. Тот заказывал иллюстрации, которые опять же необходимо было переслать или в Петербург, или в Россошь. И, наконец, уже в самом конце, после утверждения цензурой и набора печатался сигнальный экземпляр, который тоже должен был обязательно побывать в Россоши. И все это в условиях плотнейшего графика, ведь только за два первых года «Посредник» напечатал около трех десятков книг, а всего за почти четверть века сотрудничества фирмы Сытина и детища Черткова было напечатано 1200 книг, книжек и книжечек. По новой книжке в неделю. Минимальный тираж каждой книжки составлял 48 тысяч экземпляров, что превышало обычный тираж народной лубочной листовки в четыре раза. Общий тираж книжек «Посредника» подсчитать не представляется возможным, однако известно, что только за первые 4 года было издано более 12 миллионов экземпляров. Это не считая тех книжек, разрешение на собственную печать которых Сытин, в качестве компенсации расходов, получал от Черткова, и которые выходили много большими тиражами.Обложка

Возможно для того, чтобы как-то сократить пути рукописи и облегчить жизнь издательства и типографии, Толстой к концу 1888 года перестал принимать участие в деятельности «Посредника».

Не смотря на это, конфликты с властью не прекращались, и Победоносцев еще не раз вызывал к себе Сытина. Тому чудом, благодаря, возможно, врожденному такту и какой-то удивительной мужицкой дипломатичности, удавалось выкручиваться. Уже спустя несколько лет после закрытия проекта Сытин в статье «О монополии новой и монополии старой» («Русское слово», январь 1914) с обидой вспоминал, как  «участники “Посредника”… ухмыляясь про себя, предоставили Сытину бить поклоны и выступать в роли просителя… перед К. П. Победоносцевым».

Осторожный Сытин аккуратно пытался увести «Посредника» как можно дальше от опасной политики и привести в более полезное для крестьян и более коммерчески выгодное для себя русло. Чертков прекрасно это видел и понимал, что это единственно правильный и возможный путь. Однако именно этот путь и был ему, мягко говоря, чужд. И вскоре после отхода от дел Толстого, он так же оставил руководство, полностью передав его Горбунову-Посадову. На свою долю он оставил редактуру издававшейся для интеллигенции беллетристики.

После этого дела у издательства пошли значительно лучше. Для того чтобы поправить финансы «Посредника» новый руководитель издательства запустил целый ряд коммерчески успешных сборников рассказов, школьных пособий, детских книг и хрестоматий. Смелые Горбунов-Посадов, вместе с Бирюковым, издавали некоторые книги известных авторов в «Посреднике», не только не предлагая гонорара, но и вообще не спрашивая согласия. И это им очень легко сходило с рук, так как авторы знали, что издание было «с благой целью», а не для обогащения. За компенсацией никто не обращался. Летом 1891 года «Посредник» закрыл свою питерскую контору и перебрался в Москву, что опять же сказалось на его судьбе самым благоприятным образом. «Дело наше расширяется, и я очень надеюсь довести его до журнала, и даже газеты”, – писал в начале 1993 года одному из своих друзей Бирюков.

Сытин тоже не стоял на месте. Совсем не стоял. В 1890 году он отстроил новое двухэтажное здание на Валовой улице, куда перевел свою типографию, закупив для нее несколько дополнительных типографских и литографических машин с паровым приводом. Здесь же он установил первые свои ротационные машины. В них бумага поступала не из закладывавшихся вручную кип, а с рулона, непрерывно, соответственно и производительность ее была многократно выше старых станков для плоской печати. Год спустя Сытин недорого прикупил типографию, в которой печатался маленький журнальчик о путешествиях с простеньким названием «Вокруг Света». Прикупил вместе с журналом.

Такое быстрое развитие требовало новых средств, и Сытин нашел их, преобразовав свое «Товарищество на вере» в «Товарищество на паях», проще говоря — в акционерное общество. Хлопоты по организации он начал еще в 1891 году, однако для того, чтобы провести такую реорганизацию требовалось получить разрешение от двух ведомств. Министерство внутренних дел должно было подтвердить, что устав новой фирмы гарантирует ее политическую благонадежность, а департамент торговли и коммерции должен был провести аудит ее коммерческой состоятельности. Проверка продолжалась несколько месяцев, после чего оба ведомства дали свое согласие на преобразование. Устав нового «Товарищества Печатания, издательства и книжной торговли И. Д. Сытина» был утвержден Императорским кабинетом министров 1 января 1893 года. Уставной капитал новоучрежденного товарищества составлял 350 тысяч рублей и был разбит на 350 акций по 1000 рублей каждая. 158 акций Иван Дмитриевич оставил себе, а остальные были раскуплены старыми членами товарищества. Дела продолжали двигаться успешно, и уже спустя два года Сытин устроил дополнительную эмиссию, увеличив уставной капитал еще на 100 тысяч. Компания присутствовала в списках и Московской, и Санкт-Петербургской фондовых бирж, однако акции ее ни там, ни там никогда не продавались. Они до биржи не доходили, поскольку покупались другими членами товарищества. Самым активным покупателем был Иван Сытин, который довольно скоро понял, что только 226-я акция принесет его душе мир и спокойствие.

В 1894 году Сытин, дабы иметь возможность заключать подряды на сумму свыше 20 тысяч рублей, записался во вторую купеческую гильдию. Отныне ему, в соответствии со статьей 112 Городского положения, дозволялось ездить по городу в коляске, запряженной парой лошадей, а статья 113 освобождала его от телесного наказания при уголовном преследовании. Годом спустя московские городские власти выдают купцу разрешение на расширение здания типографии на Пятницкой улице. Разрешения этого бывший крестьянин ждал уже давно, поскольку старое здание уже с трудом вмешало 400 работавших в нем человек.

А в недрах «Посредника» созревали все новые проекты, требовавшие все новых производственных мощностей. Весной 1891 года Чертков задумал начать выпуск новой серии, предназначенной для  интеллигентной, но небогатой публики. Сытину идея понравилась, он даже ссудил Черткову 2000 рублей под мизерный процент для того, чтобы тот мог рассчитаться с первыми авторами. Невеликая прибыль делилась между ними пополам, причем Чертков из своей половины выплачивал сначала проценты по ссуде, затем компенсировал накладные, а оставшуюся сумму отдавал авторам, почти ничего себе не оставляя.

Одновременно с этим проектом Чертков запустил еще один, идею которого вынашивал больше года и который назвал просто и понятно – «Русские картины». Это были не отдельные литографии, а специально подобранные комплекты из 10-15 картин известных русских мастеров. К каждой картине предполагался некоторый комментарий. В первый комплект входили картины передвижников: “Чтение положения 19 февраля” Григория Мясоедова, “Семейный раздел в крестьянском быту ” Василия Максимова, “Приезд гувернантки” Василия Перова, “Неравный брак” Василия Пукирева, “Вернулся” и “Проводы новобранца” Ильи Репина, “На войну” Константина Савицкого, “Письмо на Родину” и “Больная сестра милосердия” Михаила Клодта, “Оправданная” Владимира Маковского, “Осужденный” и “Всюду жизнь” Николая Ярошенко, “Новое знакомство” Кирилла Лемоха. Комплект из 13 картин в бумажной папке стоил 1 рубль 30 копеек, прибыль с комплекта равнялась 31 копейке и также делилась поровну.

Сытину кое-какой капитал перепадал, но он сопровождался немалой головной болью. Во-первых, мощностей типографии, даже в ее разросшемся состоянии категорически не хватало для того, чтобы печатать дополнительно полтора миллиона листов в месяц, не считая картин. А именно столько планировал издавать Чертков — 30 листов тиражом не менее 48  тысяч каждый. С картинами было и того сложнее: печатали их на литографических машинах и так перегруженных. И, во-вторых, на повернувшегося лицом к небогатой, а значит — не вполне благонадежной интеллигенции Сытина вновь стала недобро посматривать цензура. В специальном, разосланном Главным управлением по делам печати циркуляре начальство настоятельно призывало своих служащих обращать особое внимание на рукописи, поступающие от «Товарищества печатания», поскольку оно своими трудами «пытается подорвать в народе нравственные начала». Узнав об этом, Сытин поспешил поделиться горем с Чертковым.

-Не расстраивайтесь, милейший Иван Дмитриевич, – постарался успокоить тот друга. – Мы живем в такое время, когда все хорошее и живое осуждается … За хорошие книжки нас гонят. Что касается до вашего участия в них, то ведь по закону вам решительно ничего не могут сделать, ибо все требуемое законом, разрешение цензурою и тому подобное, вами соблюдается. А что бранят, так это в наше время все равно, что похвала.

Сытин с Чертковым были к тому времени уже именно не компаньонами и даже не товарищами, а друзьями. Когда последний в середине 1890-х вынужден был на некоторое время оставить работу в «Посреднике», он обещал Горбунову-Посадову, тем не менее, временами писать Ивану Дмитриевичу «просто так по душе, чтобы поддерживать непосредственное общение с ним, которое … дороже даже и помимо нашего общего дела». Когда, в конце деятельности «Посредника», Горбунов-Посадов повздорил с Сытиным, Чертков встал на его защиту. Сытину он писал: «Я вам уже не раз говорил, Вы мне дороги с двух сторон: и сами по себе, как человек, которого я успел полюбить, и как человек, с которым я связан общим делом, серьезным и радостным».

Сытин же воспринимал Черткова даже больше чем другом. Иван Дмитриевич в письмах называл Владимира Григорьевича «духовным учителем, вдохновителем, воспитателем», благодаря которому он «понял, что такое литература и что такое значит быть издателем книг для народа».

Хотя вернее было бы сказать наоборот. Именно Сытитн стал учителем для Черткова. Именно он показал и рассказал ему, с какого конца можно подступиться к русскому мужику, такому простому для печатника и такому загадочному для народника. Иван Дмитриевич постоянно учил своего учителя, какие должны быть книжки, чтобы их читали, какие картинки, чтобы смотрели, какие цены, чтобы покупали. «В народных изданиях требуются картины с яркими, резкими красками, с преимущественно излюбленным сюжетом”, – писал он и тут же просил «назидание написать, кроме стихов, как нехорошо быть спесивым человеком. Эта бы для мужичков лучше …».

При этом между ними периодически вспыхивали ссоры, и не маленькие. Первая из крупных разразилась по поводу одной из комедий, которую Чертков, по протекции Льва Николаевича, предложил Сытину издать в рамках договоренности о компенсационной печати. Ивану Дмитриевичу она не понравилась, и он попросил дать что-нибудь другое. В весьма деликатном письме Черткову он высказал сомнение в том, что комедия эта понравится народу. Чертков ответил достаточно резко. Смысл его послания сводился к тому, что Сытину лучше было бы помолчать и не показывать своей необразованности, поскольку комедию самым лучшим образом оценили знаменитые критики Владимир Стасов и Николай Михайловский. Мало того, «Нет на свете человека лучше Льва Николаевича, понимающего русский народ, и лучше его понимающего, что следует требовать от литературного произведения для того, чтобы оно представляло для массы простых русских читателей чтение нравственно полезное и значительное». Несмотря на то, что Чертков в конце письма назвал отказ печатника «маленьким недоразумением» и предложил найти компромисс, сам тон послания оскорбил непробиваемого Сытина. Всегда предельно мягкий, вежливый и предупредительный он в ответном письме заявил, что он Черткову в соработники не навязывался, и если его кандидатура Владимира Георгиевича чем-то не устраивает, тот волен найти себе другого компаньона. Что он очень уважает Льва Николаевича, но не позволит, чтобы третьи лица давили на него авторитетом великого писателя. «Вероятно, мое рабское подчинение довело до того, что никакого слова я не имею права сказать», – так заканчивал он свое послание. Напротив, обычно вспыльчивый и агрессивный Чертков понял, что хватил лишку, и попросил искреннего прощения за резкое письмо. Закончилась ссора заявлением Сытина о том, что «все мелочи и недостатки не стоит брать в расчет», он же постарается сделать «все, что подсказывает … совесть, а она целиком на Вашей стороне».

Несколько раз Сытин, на которого давили акционеры, пытался отойти от проекта и предлагал Черткову подыскать другого партнера. Однако тот отвечал решительным отказом.

-Мне гораздо приятнее и удобнее было бы не вступать в новые сношения с незнакомыми мне издателями, – отвечал он купцу.- И, кажется мне, что если бы только определенно сговориться и потом в точности исполнять наш общий договор, то новое дело могло бы прекрасно пойти и у нас с вами.

Поняв, что просто так «соскочить» не получится, Иван Дмитриевич избрал другую тактику. Теперь он пытался убедить руководителей «Посредника» в том, что им нужна большая самостоятельность, а он не хочет быть помехой на их пути. «Я все думаю, что “Посредник” должен быть самостоятелен в интеллигентных изданиях, – писал он Черткову в 1893 году, – иметь самому дело с типографиями … хозяйственную часть вести свою разумно и независимо от нас или кого-либо, тогда больше будет толку, и дело быстрее пойдет. Как только от своих дел отрешусь, непременно постараюсь организовать толком это дело».

Но «Посредник» оказался для Сытина тем самым крестом, который, взвалив на плечи, сбросить было почти невозможно. При этом, работая бок о бок с толстовцами, боготворя Толстого и разделяя многие его взгляды, Сытин так и не вступил в их кружок. Сам Лев Николаевич спрашивал его, и не раз:Обложка

-Что же ты с нами близок, а не с нами?

-Да куда ж мне, мужику, с Вами, – оправдывался Сытин. – Вы уж, Лев Николаевич, позвольте мне, как-нибудь, самим собой остаться. Таким, какой я есть на свете, – Сытиным Иваном Дмитриевичем.

Позже «Посредник», будучи явно «пролетарско-крестьянским» благополучно пережил октябрьскую революцию. Даже руководство было оставлено на месте. Горбунов-Посадов управлял издательством вплоть до 1925 года. Сам «Посредник» был переориентирован на издание книг для рабочей детворы и просуществовал до 1935 года, уступив свою аудиторию созданному двумя годами раньше «Детгизу».